Реклама


Главная страница arrow Библиотека arrow Илья Кабаков о провинциализме
Илья Кабаков о провинциализме
Илья Кабаков

Провинциализм и столичность как типы сознания или как способ существования относятся к известным парам: "деревня и город", "подол и крепость", иными словами, как "периферийность и центральность". Если столичность не помнит, не знает своего окружения, своей периферии, то периферия, провинция каждую минуту, в каждом поступке помнит о существовании столицы, постоянно имеет ее в виду, сравнивает себя с ней. Но стать ею, войти в центральный круг она никогда не сможет.

На художественном уровне это означает появление изделия, сделанного не в столице, а "как в столице". У этого "как" имеется четыре аспекта.

  1. Оно должно быть "не хуже чем"... то есть должны быть учтены, воссозданы, восстановлены на свой лад все причины и способы, при помощи которых подобный продукт мог быть изготовлен "у них там, в столице";
  2. нормативом, образцом становится тот предмет, который изготавливается "там", "у них", "в столице";
  3. этот предмет всегда приобретает свойства "внеисторические": Красота вообще, Истина, Искусство, Живопись - всё с большой буквы;
  4. особый провинциальный "критицизм" по поводу всего "столичного", обсуждение, выявление слабостей, потребность изменить, свергнуть его и т.д.

Ничего этого "столица" не знает и не ведает, как не ведала миллионерша из романа "Двенадцать стульев" о подвигах своей соперницы Эллочки с Малой Мещанской. Всё это приводит к особому состоянию сознания, которое можно было бы назвать "комплексом провинциала".

Первое требование вызывает невероятное напряжение, усилие воссоздать весь исторически сложившийся путь, все обстоятельства, приведшие к созданию "нормального столичного произведения". Но понятно, что ни то ни другое невозможно сделать за короткий срок, а провинциал ждать не может, у него нет времени. Это приводит к гигантским пропускам, пробелам, которые он заполняет собственными фантастическими догадками, находками, перебрасывая через провалы изобретенные мосты.

Второе обстоятельство порождает глубокое мучительное чувство изначальной, врожденной непричастности к этому нормативу, "эффект бастарда", присутствия при пироге, который приготовлен не для тебя. "Прекрасное Великое Искусство" уже существует, но не для тебя, а для иного сознания, и твой удел - в лучшем случае повторить "нечто подобное", но именно "подобное". Каждую минуту ты можешь быть изобличен в такой подделке; в лучшем случае этого не заметят, в худшем - схватят с поличным...

Третий аспект означает особый максимализм, радикализм провинциального сознания, желание определить всё "раз и навсегда", окончательно и "по существу", разрешить вечные и мучительные вопросы. Утоление возможно только в абсолюте.

И наконец, четвертый аспект приводит к критике, рефлексии по поводу "нормативного" продукта, не соперничеству с ним (это по закону провинциализма в принципе невозможно), а к постоянному, неотрывному вниманию к нему, особому "подлипанию", ревнивому, пристрастному, критическому. Таким образом, сам продукт провинциала становится особым видом сноски, комментария, репликой по поводу "нормативного предмета". Этот предмет мучительно, неотвратимо присутствует в каждом суждении провинциала, изначально введен в его сознание. Это порождает два вида "продукции", которая всегда раздвоена, диалогична. Первый возникает, когда "столичная", нормативная вещь вводится внутрь провинциальной, и в результате получается особый симбиоз: столичная часть "улучшается", деформируется, ей придаются те или иные оттенки, признаки. При другом варианте нормативная вещь как бы остается за скобками, как тот, о котором судачат, лишь только он вышел из комнаты. В этом случае предмет, изготовленный провинциалом, выглядит чистой рефлексией, репликой, а объект рефлексии остается невидимым. При этом провинциал страшно рискует. Он должен быть уверен, что то, по отношению к чему он высказывает свое суждение, хорошо известно, явственно стоит перед каждым, известно во всех своих деталях, иначе его пылкая полемика никому не будет понятна. Но в этом и состоит несчастная особенность провинциального сознания. Оно изначально убеждено в том, что предмет его страстного и неустанного интереса хорошо и до тонкости знаком каждому, вель всё это "центрально", "истинно" и "прекрасно" для каждого, хотя, как понятно, центральность и истинность являются плодами его собственного воспаленного воображения.

Всё, что было сказано о провинциализме, полностью, разумеется, относится ко мне самому. Я был "втолкнут" в московскую художественную жизнь с самого начала как дважды посторонний. Во-первых, я приехал в Москву из Днепропетровска (в Москве я с 1946 года, то есть мне уже было 13 лет), а во-вторых, я не помню, чтобы я рвался к искусству, скорее я оказался в нем в силу определенных обстоятельств, а оказавшись в нем, всегда эту ситуацию ощущал как "внешнюю", которую надо было догнать и вскочить, как в поезд, обеспечивая ее изнутри прилежанием, желанием, талантом, и всё это представлялось трудным, принудительным и необязательным.

 
« Пред.   След. »