Реклама


Главная страница arrow Библиотека arrow Художник Владимир Сальников о первых компьютерах
Художник Владимир Сальников о первых компьютерах
ЭВМ Минск
...Все эти железки не произвели на меня никакого впечатления. Выглядели они убого. К тому же все отечественные компьютеры назывались «Минсками» и использовали длинные бумажные ленты. На них дырочками записывалась информация. Перфоленты были символом электронно-вычислительной техники той эпохи. Они и мордашка на века   сверхсексуальной Мерилин Монро. Картинку с Мерилин, отпечатанную цифрами или буквами на пуантилистический манер, вам тут же показывали в любой лаборатории с ЭВМ. Мол, нам и художество под силу. В этих дырочках на белых бумажных лентах было что-то завораживающее. Казалось, что в них скрыта тайна той фантастической интеллектуальной мощи, которая потенциально заключена в каждом компьютере. Перфоленты изображали на обложках книг, на страницах журналов, на иллюстрациях в книжках. Я и сам неоднократно украшал перфолентами какие-то брошюры. А один раз нарисовал катушку перфолент на большой литографированной иллюстрации к Маяковскому.
Мерилин была верхом визуального творчества тогдашних компьютерщиков, и еще портрете Хемингуэя, тот, что тогда щурился со стен квартир каждого советского интеллектуала.
И все же, несмотря на непроходимую тупость огромных металлических коробов (Интересно, как с ними общались? Цепочками формул?), ведь всеми сказочными возможностями их наделяло человеческое воображение, мне всегда казалось, что в компьютерах что-то есть. А так как я был художником, то в ЭВМ мне мерещился художник-авангардист. Компьютеры, искусство авангарда, демократия — все это были чисто западные продукты и потому соблазнительные. Естественно, о том, чтобы поработать на институтском «Минске», речи быть не могло. Все ЭВМ тщательно охранялись. Хотя я не могу представить себе, что могли рассчитывать на институтской машине: наша полиграфия — довольно отсталая область.
Однако из-за рубежа доносились разные красивые слова: «перформанс», «лэндарт», «концептуализм», «инвайромент». Среди них было и «компьютерная графика». Судя по публикациям в иностранных журналах по искусству, «компьютерной графикой» называли не только мордашки кинозвезд, но, в основном, упражнения в геометрии, которые потом, как я полагаю, переснимались с экрана монитора и отдавались на выставку в форме фотоотпечатков, офсетных, шелкографских или литографских оттисков в случае, если фотографию переводили в принт, что было не так уж сложно. Несмотря на убогость возможностей эти экзерсисы выглядели очень мило. В художественной авангардной традиции, начиная с Малевича и Мондриана, никогда не умирала тенденция к геометрической абстракции, поэтому подобные опыты представлялись приемлемыми. А использование передовой техники вполне соответствовало идеям Поля Валери и Вальтера Беньямина. Объемную, иллюзорную графику, которая в наше время только и называется компьютерной графикой, во второй половине 70-х делали, по-видимому, на очень дорогих программах, отнюдь не всем доступных.
Тем не менее эти геометрические упражнения западных художников совпали с эволюцией моего собственного творчества. Меня тогда интересовало то, как рождается рисунок, форма в рисунке, что такое рисунок сам по себе — без художника, рисунок, сам себя рисующий. В своих исследованиях я дошел до формальных трансформаций, которыми в то время занималась эта самая компьютерная графика. Одним словом, вдохновленный возможностями изменения формы, подкрепленными достижениями тогдашнего компьютерного искусства, я сделал серию рисунков черной тушью и разноцветными фломастерами — «Иероглифы». Название «Иероглифы» возникло из моего увлечения иероглифами доколумбовых американских культур, одновременного идее изменчивости рисунка.
На первом квадратном листе серии я нарисовал абстрактные фигуры, действительно, сильно напоминавшие эти иероглифы. Но уже на следующем рисунке началась игра с простыми геометрическими фигурами, которые постепенно изменяли свои очертания, деформировались, распадались на части или сливались в одну, размножались и т. д. В какой-то мере они оказались финалом целого этапа моего творчества, этапа, который я в соответствии с московской модой того времени называл «концептуалистическим». Я разочаровался в аналитической игре в искусстве и занялся эксплуатацией академической традиции, которая показалась мне не менее безличной и антигуманной, чем машинный арт, хотя, конечно, это не совсем так. Мне захотелось делать другое искусство — двухслойное: для аристократов и дегенератов, искусство, которое нравится всем, в котором одни прочитывают поверхность, а другие глубину — популярное искусство с глубоким содержанием. А мое псевдокомпьютерное творчество, к несчастью, потенциально было понятно лишь очень немногим. Правда, если бы я продолжал разрабатывать свою идею нечеловеческого, вернее, послечеловеческого, рисования, мои дела как художника шли бы лучше. В современном искусстве произведение искусства опознается по внешности, а я предлагаю изделия слишком сложные для непытливых умов критиков.
Тем временем в мире произошло очень много: появились персональные компьютеры, Интернет, победила тотальная компьютеризация. В России тоже произошла компьютерная революция. Конечно, она пока не стала такой всеобъемлющей как в Соединенных Штатах, но все-таки. Слово ЭВМ было забыто, вместо него в ходу довольно трудно произносимое для русского «компьютер».

Все настоящие мужские разговоры уже несколько лет подряд ведутся только о нем, о Компьютере с большой буквы. В том числе среди художников. Однако мне как художнику компьютер пока не пригодился.  Во-первых,   несколько лет назад у меня был довольно травматический опыт занятия компьютерным искусством на одной русской фирме по производству программных продуктов. Меня пригласили туда по старой памяти как известного когда-то книжного иллюстратора, чтобы помочь им что-то там обновить, освежить, уже не помню что точно. Ну я пять дней ходил туда, как на работу, и рисовал мышью картинки на мониторе. Изображал горный пейзаж, сканировал фотографии Ман Рея и расцвечивал их в невероятные цвета, рисовал свою жену Нину Котел и мою приятельницу Иру Горлову в длинных платьях на фоне какого-то романтического сада. Получалось довольно пристойно. Еще бы, у меня большой опыт иллюстратора и навыки академиста, перенятые у Дмитрия Дмитриевича Жилинского, главного академиста России и, возможно, всей Вселенной. Хотя, сами понимаете, мышь не самый удобный инструмент для рисования, к тому же от работавших по-соседству программистов мне досталась далеко не лучшая. Но инструмент есть инструмент. В меццо-тинто, труднейшей технике офорта, инструменты еще неудобней и еще менее производительней. Но вы можете напечатать офорт так, что он будет храниться несколько столетий. По сравнению с этой ручной технологией принтеры — откровенное барахло. Бумага и краски отвратительные. Подержи оттиск час на солнце, от него ничего не останется. Конечно, сейчас есть принтеры, довольно точно воспроизводящие запись, и вот-вот появятся принтеры с невыгорающими красками. Но они будут недоступны (слишком дорого) обычному художнику. Современная техника ставит художника в зависимость от организаций, владеющих оборудованием, от бюрократов, распределяющих гранты, способных оплатить работу на дорогих станках. Компьютеризация уничтожает художника как ремесленника, занятого в одиночку изготовлением предметов искусства. Хорошо это или плохо — трудно сказать. В конце концов, не вечно же художнику жить букой, прятаться в ателье. Работают же художники в больших коллективах, производящих кинофильмы и полиграфическую продукцию.
Но возвратимся к моему опыту компьютерной живописи. Самый главный недостаток компьютера как инструмента живописи — это не просто несовершенство материалов (тут в конце концов все наладится, хоть и за бешеные деньги), а в том, что он не дает живописцу телесной нагрузки. После каждого рабочего дня я чувствовал, что мне недостает той приятной усталости от работы, которую художник получает, рисуя. Эта нагрузка в определенной степени и является источником драйва от живописи. Драйв этот в чем-то похож на драйв эпилептика во время припадка, на драйв любовника во время совокупления и на драйв бойца во время схватки — «есть упоение в бою». Я называю этот драйв «драйвом берсерка». Так викинги окрестили своих воинов, приходящих во время боя в состояние безумной ярости. Он сродни умопомешательству. В таком состоянии и человек, и его сознание, и его физиология изменяются. Они отступают к каким-то очень ранним психическим и физиологическим состояниям и ситуациям. Что происходит каждый раз, когда человек получает любое удовольствие и особенно, когда перестает себя контролировать, наслаждаясь. А занятие живописью для живописца и для умеющего вжиться в живопись зрителя — очень интенсивное наслаждение. На время акта живописания оно радикально изменяет телесность живописца.

Итак, мне отчаянно не хватало физического усилия, физиологичности, материалов, бумаги, холста, красок, кисти; не хватало драйва, самозабвенное™ занятия. Все это была какая-то порнография — занятие сексом с партнером на картинке, даже без прикосновения к половым органам. Но не подумайте, ради бога, что я имею что-то против порнографии. Ничего подобного. Я человек прогрессивных взглядов, к тому же убежденный феминист. Последовательно выступаю против ограничения порнографии. Понятно, мышка как инструмент живописи блокирует любой живописный драйв, правда, знатоки утверждают, что более совершенные инструменты для компьютерного рисования и живописи могут его вернуть. Но не это самое ужасное в мануальном компьютерном искусстве, это относится и к другим программам, Photoshop'y в том числе. Плохо то, что компьютерная живопись, в просторечии компьютерная графика, совсем не раздвигает рамки обыкновенного рисования и живописания. Конечно, сегодня, даже не имея академического образования, вы можете с помощью компьютера нарисовать любую, сколь угодно иллюзорную картину, изобразить любой свой фантазм. И слава богу! Компьютер стал подспорьем для всех тех, у кого карандаш вываливается из рук, краски или не сходят с кисти, или разбрызгиваются. Благодаря компьютеру массы довольно способных мужчин и женщин, но не настолько прилежных и рукастых, чтобы осилить какое-нибудь ручное ремесло, освоить художественное рукоделье, смогли стать художниками, дизайнерами, аниматорами.
С помощью компьютера искусством сегодня может заниматься и домохозяйка. Ясно, что не всякая хаузвайф возьмет да и ударится в искусство, хотя число художников-любителей намного превышает количество художников-профессионалов. Однако мы живем не в средневековье. Художник сегодня — занятие если и не массовое, то нередкое, довольно распространенное и собирающееся стать еще распространенней в результате спроса на телевидение и полиграфию. В основе его конъюнктура рынка — нужды торгашей и политиканов, рекламирующих свои товары и свои физиономии или продающие развлечения. Поэтому сортировку на гениев и посредственности, на тех, кто имеет художественное образование и самоучек, пока у нас делать никто не собирается. Слишком велика потребность в кадрах...
Но меня вся эта социология и товароведение не трогают. Больше занимает другое, касающееся именно искусства. Что нового в компьютерной графике по сравнению с давно известными, консервативными видами искусства? Да ничего. Ну, можно сделать сверхиллюзорную до отвращения картинку. Ну, заставить ее героев нелепо двигаться. Почему нелепо? Да потому что для того, чтобы заставить рисованную собаку лаять или бабочку порхать всех этих компьютеров и программ недостаточно, нужно владеть мастерством художника-актера, того, кто одушевляет персонажей мультфильмов. Единственный навар, или, как говорил Малевич, «прибавочный элемент», — это новый тип кайфа, похожий на фармакологический, а проще говоря, наркотический,— это изменение восприятия, которое пережил и я во время, вернее, после работы над своими электронными картинками.
Дело в том, что каждый раз, когда я заканчивал работу в тихой комнате с тишайшими программистами и выходил на улицу, то неожиданно для себя оказывался если не во враждебной, то в пугающей своей агрессивностью среде. Как у героя серии про Фредди Крюгера, у которого чудовищно обострился слух, у меня странно обострялось восприятие. Автомобили на улице угрожающе ревели и нестерпимо воняли выхлопными газами. Люди на тротуарах кричали и безжалостно толкали меня, двигались хаотично — как пьяные. Особенно напугал меня гастроном, где мне пару раз пришлось отовариваться. Это значило, что многочасовое сращивание с компьютером что-то кардинально меняет в нашей телесности — так, что рутинный быт превращается в мучительство.
Не зря, наверное, вся художественная среда вокруг дигитального искусства у нас почти исключительно наркоманская; для них компьютер такая же машина по рождению «глюков», как и культивируемые ими химические препараты. Должен сказать, что эта линия искусства (жреческая, ведь галлюцинации — это как бы божественные видения), довольно чужда мне (но не потому, что все это делается на компьютере), как представителю кшатрийской — воинской, линии в искусстве; и все мои предки по отцу и все их родственники всегда были военными. Вот отчего я не слишком доверяю этому типу искусства. Для меня его представители, жрецы иллюзий, не кто иные, как наглые, и к тому же невменяемые, узурпаторы жреческой власти, от века законно принадлежащей только нам, воинам. Одним словом, компьютерное искусство в том виде, в каком оно существует у нас как исключительно психоделическое, так же, как и некоторые, более ранние тенденции в нашем интернациональном искусстве, есть претендующий на всеобщую власть папизм, враждебный законной власти воинов, гибеллинов, чей знак запечатлен в рисунке зубцов стен Московского Кремля.
Особенно раздражает меня связь нашего цифрового искусства с рейвом. С моей точки зрения, это глупое развлекательное движение британских рабоче-крестьянских подростков с их плагиаторской по отношению к 60-м годам визуальной частью было неправильно у нас истолковано как стиль богатой молодежи. Но даже стиля золотой молодежи у нас не получилось, поэтому основные посетители рейв-программ — подростки из простонародья, молодежь из обслуги и бандиты. К тому же следует иметь в виду, что психоделический компонент в рейве не слишком важен. Подросток способен балдеть от однообразных и сверхгромких звуков рейвовских опусов и без наркотиков, адреналина в крови у него хватает. Но главное, в рейвовской психоделике нет истинной глубины, которая сопровождала опыты романтиков и сюрреалистов. Истинный аристократ духа, тем более человек богатый, должен сторониться этих оскорбительных для человека избранного массовых мероприятий, изобретенных к тому же для юношества из низших слоев английского общества. Желание же приспособить искусство под танцульки, сделать из него «тампакс» вдвойне оскорбительно.
Что касается Интернета, то я могу рассказать, что мои картины продает бостонская сетевая галерея. Там много хороших московских художников, много очень плохих французских. Я с трудном представляю себе, как пойдет торговля искусством через Интернет, хотя одна знакомая американка, связанная с артбизнесом, недавно сказала мне, что это очень перспективный способ продажи. Но в нашей галерее имеют коммерческий успех только хреновые и страшно дешевые французские живописцы. Это любители, обычно торгующие поделками на улице, студенты-иностранцы и пенсионеры из провинции. Вот адрес галереи: paintingsdirect. com.
Заходите, покупайте. Покупайте только русских художников!
В прошлом году в Карлсруе, это Германия, открылся Центр искусства и медийной технологии. По этому поводу состоялась сетевая связь, в которой участвовал и я в качестве художника, работающего с современными медиа; я работаю с видео. Конечно, для обработки видео компьютер необходим мне как воздух. Но это пока мечта. Для работы с видео нужно слишком много разных примочек. У меня пока и на видеокамере стольких нет.
В действительности компьютер в моем быту, этот заслуженный 286-й, подаренный мне несколько лет назад друзьями на день рождения, — не более чем пишущая машинка. Но эта пишущая машинка сделала из меня писателя. Потому что прежняя технология письма: черновик от руки и мучительная перепечатка на механической пишущей машинке, во время которой я каждый раз довольно сильно худел, — была для меня пыткой. После этого болела спина. И было такое чувство, что только что ты совершил что-то поистине героическое: покорил Эверест или доехал до Северного полюса на мопеде, но в то же время никак не можешь припомнить, что за подвиг ты сделал.
Это сочинение я пишу, естественно, на компьютере, в DOS, и как всегда, боюсь того, что его не смогут прочитать в Windows. Вот так. А на самом деле я собираюсь купить на две тысячи баксов железа, подключиться к Интернету, чтобы переписываться с живущим в Нью-Иорке сыном.
И все написанное здесь чистая правда.

ОТ РЕДАКЦИИ
Володин текст в DOS, набранный на 286-м, мы так и не осилили. WINDOWS высокомерно отказалась его читать. Пришлось перепечатывать с листа, по старинке. Однако в те самые дни, когда верстался первый номер журнала «ЦИФРОВОЙ ЖУК», нам стало известно, что Владимир Сальников купил и установил у себя дома машину 486.
И все написанное здесь чистая правда.

Источник: журнал "Цифровой жук" №5 (1998)
 
« Пред.   След. »