PC Writer 2008 – НАСТОЯЩАЯ ЛЮБОВЬ

Шедеврально! Удалось добыть фрагмент того самого романа, написанного машиной в питерском издательстве! За разведданные скажем мега-спасибо nineteensun. Наслаждайтесь и трепещите!

PC Writer 2008
[НАСТОЯЩАЯ ЛЮБОВЬ] *.wrt
Первая книга, написанная компьютером
Самый безупречный роман

PC Writer 2008 — программа, способная создать текст литературного произведения по всем классическим канонам на основе следующих исходных данных: сюжет любого романа-повести-рассказа или оригинальный синопсис; образец стиля писателя; время и место действия.

[НАСТОЯЩАЯ ЛЮБОВЬ] *.wrt — кибер-роман, в сюжет которого положено взаимодействие героев «Анны Каренины». В основе стиля — контаминация лексики, языковых средств и приемов (отбор на основе частотного анализа) 13 отечественных и зарубежных авторов (XIX-XXI вв.) Действие происходит во время, очень похожее на наши дни, на неизвестном острове.

Герметическая драма. «Настоящая любовь» вспыхнет или погаснет на загадочном острове. Герои Толстого окажутся тесно связаны маленьким клочком нематериковой части суши. Местом, вокруг которого только «чертово море» — местом, просто созданным для убийства…

– Вокруг только чертово море и чертовы камни… И в таком унылом месте мне придется тебя убить, – сказала она.
Они сидели на самом берегу, поставив шезлонги так близко к воде, что волны, тяжело и неуклюже, словно беременные тюлени, выползавшие на берег, почти касались их ног. Заходящее солнце окрасило бледно-розовым цветом подбрюшья облаков, низко нависших над серой водой. Кое-где еще виднелись белые барашки, но было ясно, что шторма, которого они ожидали весь день, не будет.
– Хотя, в каком-то смысле этот пейзаж подходит почти идеально. Предштормовое море и пустынный каменистый берег. Что-то есть в этом. Особенно, на рассвете. То есть не когда солнце уже показалось, а когда оно только собирается это сделать. Ну там, еле-еле засветлел краешек горизонта. Что-нибудь в этом духе. Чтобы цвета были как на картинах Чюрлёниса. Примерно так я это вижу. Ты будешь живописно смотреться с раскинутыми руками, у самой кромки воды. И первые лучи холодного осеннего солнца касаются твоего бездыханного тела. Милый, такой прекрасной смертью ты можешь исправить свою никчемную жизнь. Ты не умрешь от какого-нибудь пошлого и скучного рака простаты в вонючей палате, хотя такого конца заслуживаешь больше. Я тебя любила, поэтому подарю тебе замечательную смерть. В расцвете сил, на берегу этого великолепного моря. К тому же, что немаловажно, свидетелей здесь днем с огнем не сыщешь. Идеальное место. Зря я грешила на унылость камней.
– Это не самый лучший твой монолог. И не самая лучшая твоя шутка, – сказал он.
– Я не уверена, что это шутка. Знаешь, милый, вот это как раз то, в чем я совсем не уверена. Поразмысли над ситуацией сам и поймешь, что причин для веселья у меня попросту нет. Я убийственно серьезна, милый.
Она поежилась и плотнее укуталась в плед. Ветер, не унимавшийся весь день, под вечер начал стихать, но изменил направление. Теперь он дул с моря, неся с собой холод и сырость.
– Холодно, – сказал он. – Может, пойдем в дом?
– Иди. Я еще посижу.
Она нагнулась и подняла с мокрого песка термос. Стряхнула налипшие песчинки, отвинтила крышку и налила в нее немного чая с ромом.
– Это место просто создано для убийства, – продолжила она. – Но не для какого-нибудь банального убийства с ограблением или там ради наследства. Нет, это море требует убийства из благородных побуждений. Месть подходит отлично. Тут должна разыграться настоящая драма. Просто обязана и все. Она придаст этому кусочку берега мрачное очарование. Вот, чего не хватало ему – хорошей трагедии. Как же я была неправа, когда ругала эти камни.
– Может, хватит? Ты же знаешь, я терпеть не могу всю эту патетику. Не надо вести себя как дурочки из женских романов.
– Облонский, ты невыносим. Никогда не воспринимал меня всерьез. Никогда. Ни разу за восемь лет ты не подумал: «Ого, а ведь она говорит дело». Все мои слова для тебя – чепуха. Мои дела для тебя – чепуха. Моя жизнь для тебя – чепуха. И я сама для тебя тоже чепуха. У тебя, дорогой, была чепуховая семейная жизнь.
Несколько секунд она держала крышку и термос в руках, рассеянно глядя на набегавшие волны, а потом выплеснула чай на песок и зашвырнула крышку в море. Следом за ней, кувыркаясь и разбрызгивая в разные стороны остатки чая, полетел термос. Облонский проводил его взглядом.
– Анна приедет завтра, – сказал он.
По интонации было непонятно, вопрос это или утверждение. Фраза повисла в воздухе, но ее тут же подхватил и унес куда-то на запад промозглый ветер.
– Гм… – нахмурился Облонский и повторил фразу, внимательно вслушиваясь в звучание слов, как делает человек, изучающий иностранный язык, – Анна приедет завтра. Анна приедет завтра? Анна приедет завтра…
Но каждый раз знак препинания в конце сбегал со своего места, как часовой с поста, и Облонскому никак не удавалось поймать его. Как ни пытался он ухватить характер фразы, она все так же была лишена окраски, будто кто-то заботливо стирал все интонации, едва слова срывались с губ. Облонский еще несколько раз произнес «Анна приедет завтра», но это привело лишь к тому, что фраза полностью лишилась смысла, как это часто бывает, когда много раз подряд повторишь какое-нибудь слово.
– Что-то я неважно себя чувствую, – сдался он наконец.
– Нет, дорогой. Уверяю тебя, по сравнению с тем, что тебя вскоре ожидает, ты чувствуешь себя великолепно, – сказала Долли.
– Не будь такой сукой, ладно?
– Хорошо, милый. Я буду пай-девочкой. До последней твоей минуты я буду лучшей женой на Земле.
– Ну вот, опять, – поморщился Облонский. – Тебя так захватила эта мысль?
– Удивительно, правда?
– Что именно?
– То, что раньше такое простое решение не приходило мне в голову… Скажи, а ты когда-нибудь хотел убить меня?
– Нет.
– Ни разу?
– Нет.
– Что, даже мысль такая не мелькала?
– Я же сказал: нет! – Облонский хотел встать и уйти, даже положил руки на подлокотники, чтобы вытащить свое грузное тело из шезлонга, но в последний момент передумал и снова откинулся на парусиновую спинку. Шезлонг тонко скрипнул.
– А мне всегда казалось, что если любишь, обязательно рано или поздно захочешь убить. Мы всегда убиваем то, что любим. Тем или иным способом. Только нужно понимать разницу – не все, что мы убиваем, мы любим. Но все, что мы любим, мы обычно убиваем. Улавливаешь? Это такое же стальное правило, как, например, рекомбинация хромосом во время созревания половой клетки или закон лимитирующего фактора. Конечно, мы убиваем и то, что ненавидим. Но это как раз не так очевидно. С ненавистью жить проще, чем с любовью.
Несколько минут они молчали, слушая шепот волн. Солнце почти скрылось за горизонтом, высветив узкую багровую дорожку на темно-серой, почти черной глади воды. Облонский вдруг заметил, что с моря на сушу медленно, как громадный студенистый моллюск, наползает туман. Его движение было почти незаметным. Казалось, между кромкой воды и берегом стоит прозрачная стена, которая не пускает плотные белесые лоскуты дальше. Но вот прорвался сначала один, потом второй, и вскоре Облонский увидел, что его ноги окутаны клубящимся сырым облаком, которое постепенно поднимается все выше. Он посмотрел на жену. Долли сидела, строго глядя прямо перед собой и, казалось, не замечала ни тумана, ни того, что ветер окончательно затих, и море почти замерло, превратившись в подобие застывшей лавы. Облонскому показалось, что время замедлило свой ход и вот-вот остановится совсем, заставив замереть весь мир. Ему вдруг пришло в голову, что он не помнит, как вообще оказался на этом пустынном берегу. Море, скалы, темнеющие вдалеке, нагромождения камней – все это было ему абсолютно незнакомо. Но в то же время не воспринималось, как пейзаж, увиденный впервые. Будто он много раз видел этот берег на фотографии и вот теперь оказался здесь.
– Ты помнишь, как мы приехали сюда? – спросил он. – Странно, но я почему-то не помню… Но ведь как-то мы доехали. Иначе, как бы мы здесь оказались?
Голос прозвучал глухо, будто он говорил в подушку.
Долли безразлично пожала плечами.
– Мне все равно, – сказала она. – Я хочу тебя убить. Это все, что меня сейчас занимает. И странно то, что я не сделала этого раньше.
– А туман? Никогда не видел на море такого тумана, – он провел рукой по лицу и почувствовал, что оно мокрое.
– Да, туман… – откуда-то издалека отозвалась Долли. Ее было почти не видно за серой пеленой. – Но это неважно, милый. Вопрос в том, что может скрываться в тумане, а не откуда он вдруг появился.

* * *
Наутро туман не рассеялся. Он был не таким густым, как накануне вечером, но уже в сотне шагов предметы теряли свои очертания, превращаясь в бесформенные тени. Громада дома, возвышавшаяся на небольшом холме, наводила на мысли о китах, время от времени выбрасывающихся на берег.
Облонский стоял на берегу и швырял в неправдоподобно спокойное море камешки. Негромкие всплески были единственным звуком, нарушавшим рассветную тишину. Даже волны накатывались на берег с едва различимым шелестом, словно не желая тревожить безмолвие, окутавшее все вокруг мягким толстым одеялом.
Где-то вдалеке скальпелем вспорол тишину крик чайки. Облонский вздрогнул, и сердце его вдруг сжалось от тягостного предчувствия. Ощущение было настолько сильным, что камешек выпал из ослабевшей руки, и тихий стук, когда он соприкоснулся с землей, показался Облонскому грохотом лавины. Он попытался успокоиться, убеждая себя, что все эти предчувствия – вздор, выдумка утонченных истеричек, вроде его Долли; что всему виной этот унылый пейзаж, и тишина, и тоскливо-тревожный крик птицы… Но доводы рассудка оказались бессильны. Ему снова пришло в голову, что он не помнит, как оказался на этом берегу, и от этого тревога только усилилась, постепенно превратившись в противный липкий страх.
Облонский замер, слушая громкое неровное биение сердца. Ладони взмокли, и он машинально вытер их о брюки, потом еще раз и еще… Ему показалось, что еще немного и он помчится, не разбирая дороги, прочь, куда угодно, лишь бы подальше от этого странного берега. И только скользнувшая по краю сознания мысль, что потом он умрет со стыда, вспоминая, как бежал, испугавшись обыкновенной чайки, заставила его остаться.
В этот момент со стороны моря донесся новый звук, приглушенный расстоянием и туманом. Этот тихий, ритмичный звук неожиданно успокоил Облонского. Прислушавшись, он понял, что это скрип уключин и тихие всплески воды, потревоженной лопастями весел.
«Анна» – подумал Облонский и с облегчением вздохнул.

* * *
– Ну, что тут у вас произошло? – спросила Анна, закуривая длинную тонкую сигарету.
– Выпьешь чего-нибудь? – Облонский подошел к стойке бара.
– В такую рань? Нет, сделай мне кофе, пожалуйста, mon ami. Жуткая дорога. Я вся продрогла. Сырость ужасная. Думала, заблудимся в этом проклятом тумане. И лодка такая неудобная. Одно хорошо – ветра нет. Угораздило же вас забраться в такую даль…
– Да уж… А я, пожалуй, выпью, – Облонский взял со стеклянной полки бутылку коньяка и подбросил ее на ладони. – Иногда хорошо начинать день с рюмочки – другой коньяку. Поднимает настроение. И… успокаивает. Только коньяк должен быть приличным. Иначе – ничего, кроме дурного послевкусия. Но этот, вроде бы, хорош. Добавить тебе немного в кофе?
– Чуть-чуть.
Анна прошлась по гостиной, разглядывая большую, со вкусом обставленную комнату, которая темной массивной мебелью, до блеска натертым наборным паркетом, звериными шкурами на стенах и внушительных размеров камином, напоминала залу средневекового замка. С этой мрачноватой обстановкой резко контрастировала блестящая хромированными деталями и подсвеченной батареей бутылок стойка бара в дальнем углу комнаты. Странным образом эта стойка делала гостиную очень уютной и радостной, несмотря на серый свет хмурого утра, льющийся в комнату из высоких, от пола до потолка, окон.
Анна села в одно из низких кожаных кресел:
– Необычная комната. Есть в ней что-то… – она пощелкала пальцами, подбирая нужное слово, – ненастоящее. Не комната, а театральные декорации, не находишь? Только из разных спектаклей. Как будто здесь никогда не жили. Чей это вообще дом?
– Не знаю. Не сочти меня чокнутым, но я даже не представляю, кому принадлежит этот дом, что я здесь делаю и как сюда попал. Какие-то чудовищные провалы в памяти.
– Но меня-то ты узнал?
– Тебя узнал, – неуверенно сказал Облонский, подавая ей кофе.
Анна взяла чашку, сделала маленький глоток и сморщила нос.
– Много коньяка плеснул.
– А ты? Ты знаешь, почему здесь?
Анна на секунду задумалась.
– Ты меня звал…
– Звал…
И снова две фразы, лишенные каких бы то ни было интонаций, прозвучали в гулкой тишине комнаты, как реплики незаконченной пьесы.
– Чертовщина какая-то, – Облонский потер лоб.
– Интересно. Пока ты не спросил меня, я была полностью уверена, что все прекрасно все знаю и отдаю себе отчет в своих действиях. А сейчас… Знаешь иногда бывает, что вдруг, ни с того ни с сего, ты забываешь, как пишется какая-нибудь буква. Такое секундное умопомрачение, крошечное замыкание в синапсах. Со мной что-то похожее происходит. И все же… Ты ждал меня?
Теперь это был вопрос.
– Пожалуй.
– Что случилось? Вид, как у нашкодившего кота.
Облонский налил себе коньяка и сел напротив сестры.
– Да я и есть нашкодивший кот, – сказал он. – Мало того что нашкодивший, так еще и попавшийся на этом деле.
– Понятно. Опять зверушки?
– Ну да.
– И Долли узнала?
– Ну да. Не повезло.
– Кому? Тебе, ей или зверушке?
– Всем понемногу.
– И что? Неужели наша милая овечка Долли злится?
– Обещает меня убить.
– В общем-то, она права, – сказала Анна, дуя на горячий кофе. – На ее месте я бы тебя давно убила.
– Да ну тебя… Мы же столько лет женаты. Пора бы уж разнообразие внести в сексуальную жизнь. Я не виноват, что она этого не понимает.
– Да, да, конечно. Куда ж ты без разнообразия в сексуальной жизни, – Анна затушила сигарету и посмотрела на брата. – Ладно, бог с ним. Что теперь думаешь делать? Разводиться?
– Ну-у… Разве это причина для развода? Подумаешь, зверушка! Мелочь какая… Вот Долли делает из мухи слона. Говорит, что измена – худшее из преступлений.
– Как мелодраматично, – усмехнулась Анна. – В горе и в радости, пока смерть не разлучит… Что ж, в каком-то смысле она последовательна. Достойно уважения.
– Ты тоже веришь в любовь до гроба?
– Нет, Стива, в любовь я не верю. Эту штуку придумали нищие трубадуры, чтобы не платить принципиальным матронам денег. Но и тебя понять не всегда могу. Не проще ли развестись и жить в свое удовольствие? Мучаешь себя, ее и зверушек… Зачем?
– Мне с ней удобно. Да и люблю ее… Наверное… Где-то, как-то. Запутанно все. В конце концов, она моя жена и менять ее на какую-нибудь зверушку не хочу. Да и смысла нет. Все равно рано или поздно одна из них приберет меня к рукам и начнется та же самая история, но с другими персонажами.
– Мда-а, – протянула Анна. – Так что же ты хочешь от меня?
– Уговори ее. Ну там чтобы простила и все такое. Скажи, что мне жаль, что больше не повторится… Короче, придумай, что-нибудь.
– Ох, Стива, Стива, – вздохнула Анна, поигрывая изящной зажигалкой. – Когда же ты угомонишься? Жаль мне овечку Долли. Она хорошая, хоть и истеричка. Впрочем… Знаешь, я ей даже немного завидую.
– Почему это?
Анна помолчала, глядя в окно, за которым глухо рокотало проснувшееся море, потом встала и вопросительно посмотрела на Облонского:
– Где она? Не буду тянуть, пойду сразу. Чего не сделаешь ради родного брата.
– Где-то наверху. Там до черта комнат, не знаю, в какой именно. Ну да найдешь. А я пока прогуляюсь. Успокою нервы.
И он, прихватив початую бутылку коньяка вышел из гостиной. Через несколько секунд Анна услышала, как хлопнула входная дверь. Она посмотрела на лестницу, ведущую на второй этаж и невесело усмехнулась.
– Ты и сама, дорогуша, не знаешь, как тебе повезло, – вздохнув, пробормотала Анна и стала подниматься по лестнице.

* * *
– Ох, Долли, прекрасно выглядишь. Морской воздух тебе на пользу. Ты очень похорошела, правда, – Анне пришлось постараться, чтобы это прозвучало искренне.
– Мы здесь провели всего одну ночь. Не знала, что морской воздух обладает такой чудодейственной силой.
– Ну, значит, это не из-за воздуха, – не смутилась Анна.
– Да, скорее всего, не из-за него.
Анна едва слышно хмыкнула и подошла к окну. Долли проводила ее взглядом, не проронив ни слова.
– Отсюда красивый вид. Мне всегда нравилось смотреть на море. Ни о чем не думаешь, просто смотришь и слушаешь, как оно шумит. Своего рода медитация, – не оборачиваясь, сказала Анна. – Знаешь, что мне в нем нравится больше всего? Не простор, нет. То, что оно в постоянном движении. Море – полное отрицание покоя. Заметь, колыбель жизни не приемлет стабильности, к который мы так стремимся. Может быть, мы и правда с другой планеты? Из мира, где начало жизни дал камень… Что у вас со Стивой?
Долли подошла ко второму окну и встала перед ним, скрестив руки на груди:
– Ты и так все знаешь.
– Я знаю его версию. А что скажешь ты?
– Ничего. Не волнуйся, я сама с этим разберусь.
– Думаешь разводиться?
– Нет.
– Это правильно. Догадываюсь, что терпеть такое непросто, но… Для Стивы все это совсем несерьезно. Не увлечение даже, а так… случайный эпизод. Как, скажем, не обычный обед в любимом ресторане, а быстрый перекус в дешевой забегаловке из-за нехватки времени.
– Удачное сравнение. Очень… гастрономическое.
– Ничего лучше в голову не пришло, прости. Но, думаю, ты поняла, что я хотела сказать. Через неделю он и не вспомнит, как эту зверушку звали, поверь мне.
– Верю. Вот в это я действительно верю, дорогая моя золовка. Через неделю он и не вспомнит, как звали эту зверушку.
– Ты простишь его?
– Обязательно. Можно сказать, я его уже простила.
– Ну вот и хорошо. В конце концов, это жизнь, никуда от нее не денешься, – Анна, наконец, посмотрела на Долли и удивилась ее бледности. – С тобой все нормально? Чувствуешь себя хорошо?
– Да, а что?
– Да нет, так… Спустимся вниз, выпьем кофе? Я до сих пор не могу согреться после этой лодчонки. Да и в доме холодно. Как в склепе.
– Точно, – отозвалась Долли, глядя на море. – Как в склепе.

Метки:

New posts: