Эх, жаль что я не в Москве

В Москве впервые открылась выставка всемирно известного художника Джеймса Таррела, который для создания работ не пользуется ни красками, ни кистью. Таррел рисует солнечным светом, и благодаря его картинам можно почувствовать, что такое звездная энергия.

Один из самых известных светодизайнеров мира обходит свою экспозицию. Вот уже 40 лет он манипулирует светом как скульптор глиной. И строит инсталляции-мистерии, словно сотканные из бесконечного небесного пространства и холодного сияния.

Ирина Кулик:
Джеймс Таррелл: На самом деле для меня существует только внутренний свет

Одно из ключевых произведений, представленных в основном проекте нынешней Венецианской биеннале современного искусства – инсталляцию американского художника Джеймса Таррелла «Ганзфилд (Пуруша)» теперь можно увидеть в Москве. В Центре современной культуры «Гараж» открылась первая в России выставка Таррелла. Для новой экспозиции в «Гараже пришлось практически выстроить музей в музее. Однако Таррелл, чей главный и до сих пор незавершенный проект, над которым он работает почти четверть века, обладает поистине древнеегипетским размахом – художник приобрел и перестраивает в тотальное произведение искусства кратер потухшего вулкана в Аризоне – создает свои произведения из нематериальной субстанции, а именно света. Кратер вулкана должен в конце концов превратиться в нечто вроде колоссального театра света, где свет солнца, луны и звезд, а так же искусственное освещение будут разыгрывать завораживающее мистериальное действо. Джеймс Таррелл, изучавший в колледже психологию восприятия, а так же геологию, математику и астрономию, и бывший профессиональным пилотом – на лекции в Гараже он рассказывал, что одно время зарабатывал на жизнь реставрацией старинных самолетов, мыслит на грани науки и метафизики, о чем свидетельствует уже само название его венецианской инсталляции – «ганзфилд» это научный термин, обозначающий бесконечное поле зрения (вроде моря, переходящего в небо или полярных снегов, а Пуруша – в индуистской мифологии первочеловек, из тела которого была создана Вселенная. Каждая из его работ может восприниматься и как причудливый аттракцион, фокус, оптическая иллюзия, и как «озарение» не только в буквальном, но и в мистическом значении слова - будь то голограммы, над поверхностью которых словно бы зависает изображение геометрических форм, «объекты» - вылепленные из света, нематериальные, но скульптурные простые объемы, инсталляции вроде «Пуруши» или совершенно удивительный аттракцион «Камера восприятия», в которую зрителей погружают поодиночке на пятнадцать минут, во время которых ты и правда переживаешь нечто, неописуемое никакими словами.

Перед открытием выставки Таррелл побеседовал с обозревателем «Культуры»

- Вы работаете не только со светом, но и с цветом – ваши светящиеся пространства переливаются всеми оттенками спектра. Важна ли для вас символика цветов, игравшая огромную роль как в традиционном европейском искусстве, так и в авангарде – достаточно вспомнить Мондирана или Ива Кляйна…

- Я работаю не с символикой цветов, но с теми эффектами, которые они оказывают на наше сознание, это именно то, чем я занимался, когда в колледже изучал психологию восприятия. Меня интересовало, как мы видим цвета умозрительно – ведь если сказать «красный» или «синий», мы можем визуализировать их даже с закрытыми глазами, это как если сказать лимон, то во рту станет кисло. Меня так же очень занимал феномен синестезии, способности видеть звук или слышать цвет и свет, на меня в свое время очень повлиял Александр Скрябин, его эксперименты в области светомузыки. Скрябин, как и многие художники-абстракционисты, вдохновлялись идеями мадам Блаватской и Рудольфа Штайнера, и современные исследования доказали, что догадки антропософов о природе восприятия цветов были верны. Совсем недавно у меня была большая выставка в Швеции, где мои работы выставлены вместе с рисунками Штайнера и замечательной шведской художницы – антропософки, одной из первых абстракционисток, Хилмы аф Клинт. Но в работе с цветом я опирался не столько на абстрактную живопись, сколько на исследования американского ученого, изобретателя Полароида, Эдвина Лэнда – он так же исследовал восприятие цвета, но опирался не на краску, а на свет, так как он работал с фотографией. Если вы берете желтую и синюю краски и смешиваете их, получается зеленый. Но если вы смешиваете желтый и синий свет, то получается белый. В свете, в отличие от красок, всегда есть белый.

- А что такое для вас черное, тьма?

- На самом деле мы не можем увидеть абсолютную темноту, никогда не бывает так, чтобы совсем не было света. Полную темноту можно создать только искусственно, и то это почти невозможно – наше восприятие устроено так, что мы все равно будем видеть некий внутренний, умозрительный свет. Тьма, как и свет, это то, что существует в нашем восприятии, создается им. Наше восприятие решает, какого цвета небо, и при желании мы можем увидеть в нем все возможные цвета. Мы даем небу тот цвет, который мы видим – в буддизме это рассматривается как соучастие в акте творения мира, сотворчество с божеством, в этом смысле мы все – часть божества.

- Понятие «внутреннего света» является одним из основополагающих в вероучении квакеров, в традициях которых вы воспитывались – оно обозначает заложенную в человеке божественную природу. Свет в вашем искусстве имеет метафизическое, сакральное значение?

- На самом деле для меня только внутренний свет и существует. В нашей повседневной жизни мы привыкли использовать свет, чтобы видеть вещи. Я же хочу сделать видимым сам свет. Я работаю со всеми возможными источниками света – пламенем горящих дров, свечами, светоидами, галогеном, лампами накаливания – я очень люблю старые лампы накаливания, солнцем, луной, звездами…

- В Москве можно увидеть только ваши произведения, использующие искусственный свет, но вы создаете и инсталляции, являющиеся своего рода приборами для созерцания неба. Они есть в самых разных странах – в США, Израиле, Швеции. Небо для вас – везде одно, или каждая инсталляция приспособлена к специфике тех или иных конкретных небес?

- Конечно, небо везде разное – в Аризоне, например, небо очень чистое, и свет там резкий, а в Швеции из-за влажности он очень мягкий, рассеянный. Мне хотелось бы поработать с самыми разными небесами, сделать что-нибудь в Сибири, или в Ленинграде – то есть, Петербурге. Извините, мне как-то привычнее старое название, но, поверьте, я не вкладываю в это никаких политических смыслов. Меня вообще не интересует политика. Я вырос в квакерской общине, и там был самый настоящий коммунизм – никакой частной собственности, все общее. Но это возможно только в малом масштабе – как те же кибуцы в Израиле. В глобальном масштабе это обречено на провал. И художники, которые используют искусство для политических целей, как русские авангардисты, в конце концов, сами становятся жертвами политики. Политика – это такая ничтожно малая часть жизни…

источник

New posts: