Источник

В архивах сохранилась фотография, на которой запечатлен «Обербургомистр Хакен» – достаточно солидный и внушительный пароход, хотя, вполне возможно, не слишком комфортабельный. Но в тот момент изгнанников это, скорее всего, мало беспокоило. Как пишет в своих воспоминания М.М. Новиков, последний выборный ректор МГУ, профессор биологии, в обед кормили вкусно и обильно, несмотря на то что в Германии в то время ощущалось послевоенное продовольственное напряжение. «Все последующие три дня нашего пути до Штеттина мы чувствовали себя как в первоклассном санатории, у высококачественного питания был свой источник». По свидетельству некоторых пассажиров, обстановка во время плавания была вполне теплая и добросердечная. Возможно, люди пытались каким-то образом развеять тяжкие мысли о будущем и безрадостные воспоминания о недавнем прошлом. Так, например, прошло празднование именин Веры, Надежды, Любови и Софьи, в связи с которым М.А. Осоргин произносил праздничную «витиеватую заздравную речь в честь всех именинниц: «С нами мудрость (София), Вера, Надежда, но нет — Любви, Любовь осталась там… в России!»

У немецкой стороны сам факт высылки интеллигенции из России вызывал смешанное чувство недоумения, жалости и осознания важности собственной миссии. Возможно, поэтому именитым пассажирам было предложено оставить свои записи в своеобразных «Золотых книгах», которые хранились на пароходах. Одним из первых в такой книге отметился Ф. Шаляпин, изобразив себя «голым, со спины, переходящим море вброд. Надпись гласила, что весь мир ему — дом». Однозначно оценить настроение изгнанников как восторженное или угнетенное нельзя, но с уверенностью можно констатировать, что безразличных к своей предстоящей участи и судьбе оставшейся позади России не было точно. Ни одно воспоминание, ни одна автобиография не обходится без выражений сожаления и даже неприятия удела эмигранта. Пожалуй, самые лаконичные и наиболее цитируемые слова были написаны Н.А. Бердяевым в своей философской автобиографии: «Когда мне сказали, что меня высылают, у меня сделалась тоска». Тосковал не только Бердяев, глубокое чувство тоски охватило большую часть высылаемых, некоторых она заставила вернуться, невзирая на угрозу расстрела. М.А. Осоргин в своих воспоминаниях не справился с «мягкостью тона», который он избрал для описания событий перед отъездом. Как истинный писатель он не смог не подчеркнуть трагичность момента для высылаемых: «…никакая Европа их манить к себе не могла; вся их жизнь и работа были связаны с Россией связью единственной и нерушимой отдельно от цели существования».

Об этом эпизоде пишут С.С. Хоружий в указанной выше работе, ссылаясь на свидетельство В.А. Рещиковой, дочери А.И. Угримова и пассажирки «философского парохода», а также В. Шснталииский (Шенталинский В. Осколки серебряного века» // Новый мир. №№5-6. 1998).

Из книги "Мифы этого мира", 2008

Комментарии запрещены.